Читать книгу - "Стервочка Лиса - Лана Муар"

– Ничего особенного.

– Елисей, я в курсе твоих сексуальных предпочтений и возможных фантазий. Думаешь, сегодня что-то изменится, и я начну читать тебе нотации?

– Нет. Но, действительно, ничего особенного. Приставать начал, она вроде в шутку сказала, что не умывалась, а потом понеслось. И это ее «я сказала, нет».

– Два варианта, – улыбнулась Миронова и я впервые не услышал в ее голосе цинизма. – Первый, ты слишком форсируешь события. Девочка не успевает разобраться, что ей делать и как реагировать на твой все растущий аппетит. Второй, банальный ПМС. В любом случае тебе стоит быть помягче. Тем более, если она для тебя больше, чем девочка на пару ночей. Лев ведь умеет не только рычать и брать то, что хочет. И никто не скажет, что это слабость, если со своей львицей он захочет помурлыкать и побыть пушистым котиком.

– «Лев всегда знает что и зачем он делает?»

– Именно, Елисей. Ты не обязан ни перед кем отчитываться, но я рада, что ты спросил, – Миронова поднялась и посмотрела на мой телефон. – Что со встречами на завтра, переносить?

– Да. Я так хочу.

– Молодец. Не отказывай себе, если решишь с ней помурлыкать. Тебе понравится быть котиком для кого-то особенного. И ещё, вечером приедь пораньше и просто делай то, что подскажет вот эта часть, – Вика прикоснулась к области моего сердца. – Поверь, она этому точно обрадуется. Пойду, позову Сергея.

– Хорошо.

Котик… Двухметровый котяра, блин. Только внутри что-то заурчало, соглашаясь с этой ассоциацией. И что я хочу? Обнять Забаву, включить какой-нибудь фильм и не выпускать ее, пока все не встанет на свои места. Почувствовать, как она, пригревшись, начнет засыпать и просидеть так до самого утра. Черт, а ведь это уже практически идеальный план на вечер. И чем дольше я его крутил в голове, тем больше он мне нравился. Осталось только расквитаться с делами.

– Вызывал, Лис?

– Давай, Веласкес, проходи, думать будем.

– Кто?

– Веласкес. Личный помощник по особо интересным делам у Эскобара, – я подтолкнул к Лиховецкому папку и с каким-то буддистским спокойствием произнес. – Сработала твоя меточка. И судя по тому, где нашли папочку, я начинаю жалеть, что не умею воскрешать покойников.

– Палин?

– Бинго.

Лихой бегло пробежался взглядом по каждому листу, разложил их перед собой в одну линию и сцепил пальцы в замок, погружаясь в состояние, которое я называю отрешенным микроскопом. Со стороны любого вошедшего в кабинет начальник службы безопасности практически спал за столом – прикрытые глаза, расслабленные руки и пальцы, чуть наклоненная вперёд голова и едва заметные движения груди, только подтверждающие дыхание абсолютно спокойного и расслабленного человека. Именно так это выглядело. И именно со стороны. Но на самом деле Лиховецкий сейчас всматривался в каждый квадратный миллиметр бумаги, сканировал каждую букву, каждый загиб листа, малейший оттенок или намек на след, который только на первый взгляд может казаться незначительным или абсолютно не важным. Живой, мать его микроскоп.

– Ты ничего не сгибал?

– Нет.

– Хорошо.

И снова обманчивая полудрема. Лишь мизинец правой руки немного сместился к поверхности стола и сделал почти незаметное движение, словно Серёга смахнул или передвинул страницу. Ждём и не мешаем. Я поднялся из-за стола, сходил до Вики за двумя кружками кофе и прочитал пару отчётов, пока Лиховецкий не начал тасовать листы, выкладывая их уже по степени важности:

– У тебя остались образцы бумаги, которую мы заказывали для лаборатории?

– В сейфе есть.

– Давай.

Взяв в руки один лист, Серёга потёр его пальцами, а потом проделал то же с лежащими на столе и хмыкнул, выдвинув пару, с пометками чуть выше:

– Помнишь тот анекдот про новости? Так они все дерьмовые, Лис.

32. Забава

Выревевшись в подушку, я поплелась в ванную и посмотрела в зеркало. И лучше было бы мне этого не делать. От вида своей опухшей, зареванной моськи накатила такая дикая тоска, что слезы сами брызнули уже не из глаз, а откуда-то из живота или гораздо глубже. Будто все бабочки, вспархивающие от одного взгляда Елисея, осознали, что сказки с хорошим концом бывают только в книжках, а принцы нифига не существуют, и заголосили навзрыд. Я завыла белугой, уткнувшись в шеи Гулля и Галла, гладя их по головам и причитая о несправедливости. Полнейший трешняк. Как мне хотелось, чтобы он сейчас зашёл и обнял. Хотя бы молча. Просто подошёл, обнял и никуда не отпускал. Он же может, он же сам говорил Лиховецкому. И Жанна сказала, что он смотрит на меня по-другому. Только все это разбивалось вдребезги об одну единственную фразу: «Очень рад, что ты не такая». Такая! Такая я! Ну как можно было не понять? Как? И потом ещё взял и уехал. Я же не сказала, что вообще не хочу говорить. Сейчас, а не вообще! Намекнула, чтобы остался и подождал немного. А ты… Мрак.

Как же я так влипла-то, ёжики конопатые? Что ж вы меня не остановили-то вовремя, пофыркунчики ушастые? Я ж вас любя так называла, а вы взяли, дурные, и обиделись. Хоть бы разочек фыркнули, хоть бы одной иголочкой ощетинились-укололи-предупредили, но нет же. Сговорились с бабочками, наслушались их щебетания и уши развесили, а мне что теперь делать? Молчите? Конечно, молчите. Вы же, конечно, не виноватые, что хозяйка у вас головой окончательно тютюкнулась и умудрилась втрескаться по самое не балуй, да так, что за это самое не балуй трактором не оттащишь. И в кого? В кого, а? В этого кабанину? Что вы нашли-то в нем? Что? Молчите? Молчите. А мне сбежать на край света хочется, волком выть хочется, а ноги не слушаются, руки не поднимаются, голова не думает. Да и когда она думала в последний раз? На что я рассчитывала, решив поиграть в соблазнительницу-недотрогу? Над кем поиздеваться хотела? Над ним? Поиграла? Поиздевалась? Так поиздевалась, что теперь от одного его прикосновения сама с ума схожу, да? У-у-у на вас, предатели коротколапые! И ведь пнуть даже нечего – на газоне ни одной палки-камушка. Все, как назло, убрано. Ещё и подстрижено чуть не по линеечке. И так во всем. Дома чистота-порядок, докопаться не до чего. На кухне готовить одно счастье, не то, что на моей. И кровать, из которой вылезать не хочется и спится сладко-сладко. А песели? Специально что ли моих любимых ротвейлеров завел? Чтобы добить окончательно? Что ж ты такой садист-то, Елисей, принц гадский? Кто тебе о моих мечтах рассказывал, а? Ненавижу! Глаза б мои тебя не видели! Надо было именно тебе, кобелина, Ариадну попахать. Не мог другую или хотя бы другой день выбрать, чтобы ее окучить? Придушу! И ее, и каждую твою Рыбку придушить готова за то, что у меня теперь никаких шансов даже на малюсенькое свидание нет. Все тебе на блюдечке – сегодня одна, завтра другая. А я хочу! И цветы хочу, и слушать какая я невероятная хочу, и просыпаться рядышком хочу! Ты же так обнимаешь, что внутри все петь начинает. Дубина бестолковая! Деревяшка бесчувственная! Лучше бы убил меня тогда, чем так. Не могу я! Дайте мне такого же, но нормального. Чтобы для него существовала только я одна, а не его пустышки. Это же несправедливо ни капельки. Мне ведь не выреветься так, чтобы забыть все. Не хочу я тебя забывать и отдавать никому не хочу! Мой кабанчик. Кабанюшечка ты непонятливый…

Я перефотографировала все, что видела, чтобы как-нибудь потом, при случае, достать телефон и уреветься, уткнувшись в Пашкино плечо. Вот он бы точно никуда не ушел. Его бы выпинывать пришлось и то не ушел. Только Пашка не Елисей, хотя и ест примерно столько же. Пашка, вообще, в сто тысяч раз лучше, и если его клонировать, а потом чуточку раздать в плечах и добавить хрипоты в голос… Ой, дура! Расфантазировалась. Была бы немножечко поумнее и понаглее. Угу. Верю. Охотно. И так чуть ли не в лоб все вывалила. Может, самую капелюшечку интриги оставила – фыркнула. Когда меня убивать собирались, и то примчался, а тут – фигушки. И снова дура. Я обошла всю территорию вокруг дома, запинывая себя без жалости за то, что